redstar.ru

A+ A A-

«Это была совсем другая армия…»

Оцените материал
(2 голосов)
«Это была совсем другая армия…» Офицеры Ставки ВГК, осень 1914 г.

Русские солдаты и офицеры научились воевать и могли побеждать, но наступил февраль 1917-го

Продолжение. Начало – в № 33.


Почему Русская императорская армия фактически поддержала свержение самодержавия, а ряд военачальников оказался в числе непосредственных организаторов февральского переворота? Что представляли собой Вооружённые Силы России спустя два с половиной года после начала войны? Круглый стол на эту тему прошёл в «Красной звезде», вёл заседание писатель и историк Александр Бондаренко.
Рыбас: Уточним, что к Февралю состав образованного слоя и офицерский состав резко изменились по сравнению с предвоенным. К 1897 году среди учащихся гимназий и реальных училищ доля потомственных дворян снизилась до 25,6 процента, среди студентов – до 22,8 процента, а к 1914–1916 годам составляла 8 – 10 процентов. Среди офицеров, произведённых во время Мировой войны, до 70 процентов происходило из крестьян и лишь примерно 4 – 5 процентов – из дворян.
Оськин: Более того, в офицеры автоматически шли студенты-недоучки и даже ресторанные лакеи – те самые, которые «Чего изволите-с?». Это люди имели некоторое образование, но весьма небольшое.
Залесский: Да, недаром же доктор исторических наук, профессор Сергей Владимирович Волков…
Бондаренко: Автор прекрасной книги «Русский офицерский корпус», изданной нашим Военным издательством в 1993 году…
Залесский: Он высказал мнение, что одним из просчётов властей стало перепроизводство офицерского состава. То есть к 1917 году наш офицерский корпус численно значительно вырос. С помощью курсов и школ прапорщиков нарастили массу офицерства, а в результате оно, скажем так, деградировало. Сергей Владимирович считает, что это – одна из важнейших составляющих для последующих событий… Я не имею по этому поводу собственного мнения, но возражения против этого суждения у меня также нет.
Оськин: Ну да, если посмотреть выписки из перлюстрированных писем, почитать воспоминания офицеров и прочее, то станет ясно, что в конце 1916 – начале 1917 года они больше обсуждали между собой политические веяния внутри государства вместо того, чтобы поддерживать боевой настрой своих подчинённых.


Фактически весь кадровый офицерский состав русской армии выбыл из строя уже в первый год Мировой войны


Бондаренко: Но ведь офицеры для армии требовались постоянно! Потому, очевидно, и производили… А из кого ещё было офицеров набирать, как не из более-менее образованных слоёв общества?

Новопашин: Известно, что в начале 1914 года в русской армии служило порядка 42–43 тысяч офицеров. Но фактически весь кадровый офицерский состав выбыл из строя уже в первый год Мировой войны. За время войны было подготовлено в военных училищах, на ускоренных курсах, в школах прапорщиков, а также и непосредственно на фронте около 220 тысяч прапорщиков – тогда это был офицерский чин.
Рыбас: В среднем после производства в офицеры прапорщики гибли на фронте через две-три недели, а личный состав полков – ну, это я уже повторяюсь – сменился четыре-пять раз.
Новопашин: Только непосредственно боевые потери, то есть без учёта умерших в госпиталях от ран и болезней, составили за время войны более чем 71 тысячу офицеров. К Февральской революции в действующей армии числилось по спискам свыше 190 тысяч офицеров.
Оськин: Кстати, насчёт того, кому именно доверяли офицерские погоны… Есть такая точка зрения, по-моему, она вполне соответствует действительности, – что у нас очень неохотно производили в офицеры унтер-офицеров, потому что они были как бы «социально не близки». Многие авторы после войны – уже и после Гражданской – бывшие белогвардейцы, заявили, что такая позиция была неверной. Мол, надо было производить достойных солдат в офицеры – пускай бы они были личными дворянами, повышался бы их социальный статус, но зато армия удерживалась бы под контролем.
Ведь эти люди, во-первых, были фронтовики, а не вчерашние лакеи, во-вторых, они же заслужили свои лычки в результате боевой службы, то есть так или иначе они были хорошими солдатами, и, в-третьих, они уже служили той прослойкой, которая не давала разлагаться армии. Унтера не были офицерами, но не были уже и простыми солдатами. Известно, что в войсках за унтерами закрепилось прозвище – «шкура», и солдаты относились к ним достаточно настороженно. Но эта прослойка не позволяла бы разложившейся части офицерства и объективно недовольной массе солдат соприкоснуться и вызвать взрыв.
Бондаренко: Добавим, в-четвёртых, унтер-офицер Жуков, младшие унтер-офицеры Рокоссовский, Конев… Прославленные Маршалы Советского Союза, талантливые военачальники! А насчёт разложившейся части офицерства… Вот, яркий тому пример: прапорщик Крыленко, первый красный Верховный главнокомандующий ещё не распущенной русской армии, затем – председатель Верховного революционного трибунала при ВЦИК и государственный обвинитель на крупнейших политических процессах, нарком юстиции СССР до своего ареста в 1938 году.


Есть множество свидетельств, что кадровые, с довоенной подготовкой офицеры смотрели на солдат как на братьев


Оськин: Так и остаётся вопрос, почему нельзя было производить этих заслуженных людей, унтеров, в офицеры? Известно, что за войну их произвели всего-то 30 – 35 тысяч. К тому же многие из них погибли. А ведь их можно было произвести гораздо больше!

Новопашин: Кстати, вспомните классику нашей отечественной литературы – «Тихий Дон» Михаила Александровича Шолохова. Григорий Млехов как раз и выслужился из унтеров, у белых соединением командовал, однако для кадровых офицеров, казачьего дворянства, он так и не стал своим, они его не признали…
Оськин: В общем, и получается, что офицеры военного времени – это, в основном, простолюдины по происхождению, которые смогли получить офицерские погоны за счёт своего образования. Таких к исходу войны было чуть ли не 96 процентов. Эти люди не были для солдат настоящими офицерами, теми людьми, которые могли заслужить у них авторитет, кого солдаты уважали и беспрекословно слушались.
Рыбас: Зато есть множество свидетельств, что кадровые, с довоенной подготовкой офицеры смотрели на солдат как на братьев, которых они опекали и обучали: за год в армии обучалось грамоте порядка 200 тысяч человек. Но эти офицеры в массе своей погибли, увы, уже в первый год войны.
Новопашин: Не случайно, видимо, не только офицер обыкновенно обращался к солдату «братец», но и официальное приветствие командира подразделению звучало как «Здорово, братцы!».
Бондаренко: А каковы были взаимоотношения офицеров с солдатами в других воевавших армиях?
Оськин: Ну, например, французские офицеры были с солдатами одного происхождения – они с ними рядом в окопах сидели, всё нормально. Австрийцы поступили иначе: там резко отделили офицерский корпус от солдатской массы. В частности, солдаты могли голодать, сидеть на сухарях, а офицеры объедались тортами. У них была очень сильная градация!
Залесский: В Перемышле, когда мы его взяли в марте 1915 года, выяснилось, что солдаты сожрали здесь всех собак и кошек. А вот у австрийского генерала Германа Кусманека фон Бургштедтена, коменданта крепости, была лошадь! Он сохранил её, это была его любимая лошадь – и он её сохранил.
Оськин: Если возвратиться к русской армии, то можно сказать, что такое количество офицеров, как было в ней, – следствие отсутствия унтер-офицерского кадра, сверхсрочников как до войны, так и во время войны. Много офицеров бывает тогда, когда мало сержантов. Так, кстати, было и в Советской Армии, потому и в Великую Отечественную войну у нас погибало очень много лейтенантов и младших лейтенантов. Но в Красной Армии это нивелировалось тем, что и солдаты, и командиры были одного происхождения. А здесь-то происхождение разное… Всё-таки офицеры были людьми из другого социального слоя: горожанин и студент – это не крестьяне. Пусть даже этот студент происходил из крестьян, но весьма состоятельных, а не бедняков, которые попадали на фронт солдатами.
Залесский: Офицерский корпус пополнялся из мещанства. То есть противоречие между офицером и солдатом проистекало не из противоречия между дворянством и крестьянством, а между мещанством и крестьянством…
Новопашин: Понятно, что к дворянину крестьянин относился как к барину, а вот к мещанину – с презрением.
Оськин: Да, и это прослеживается по опубликованным письмам и прочим документам того времени. Историкам хорошо известен дневник рядового Штукатурова, происходившего из крестьян. Так вот, офицер-дворянин, по его мнению, имеет право и ударить солдата, и назначить ему наказание. Так, мол, из веку повелось. Но вот офицер-разночинец, из мещан, такого права не имеет. Кто он такой? За что он получил офицерские погоны?
Хотя, можно сказать, что в годы войны происходила как бы «двойная выбраковка». Вот есть в Государственном архиве Российской Федерации фонд генерала Владимира Фёдоровича Джунковского. С 1913 по 1915 год он был товарищем министра внутренних дел и командующим Отдельным корпусом жандармов, а затем поехал на фронт командиром 8-й Сибирской стрелковой дивизии. Так вот, в его фонде есть выписки из перлюстрированных писем. Там очень редко мелькают фамилии, письма анонимные, но видно, когда офицер пишет о том, как его многие соратники-офицеры бросают фронт, стараются устроиться в тылу. То есть война, с одной стороны, убирала кадровых офицеров, не пригодных для войны – они сами старались убежать в тыл и устроиться там – командовать обозом, по интендантству. С другой, она выбивала настоящих бойцов. Задача командования всех уровней состояла в том, чтобы сохранить этот кадр – самых лучших. Сохранить за счёт чего? За счёт перекладывания в бою части офицерских функций на унтер-офицеров, которых легче заменить, потому что дворян не так много, как крестьян, даже хороших крестьян.
Залесский: А эти унтер-офицеры пополняются из хороших, отличившихся солдат. Процесс пополнения унтер-офицерского кадра логичен!
Новопашин: Только его ещё надо наладить!
Оськин: В Германии этот процесс наладить смогли: известно, что у них ещё в начале 1917 года кадровые капитаны командовали батальонами. У нас же в этом звене они уже были напрочь выбиты – кадровые офицеры сохранились в штабах полков и выше... У нас с немцами вроде бы была схожая ситуация, но если они смогли опереться на сержантский состав, то мы, в силу разных причин, не пожелали, не смогли. В армии Российской империи существовала социальная разобщённость, и как-то сгладить её через унтеров, создать прослойку из них не смогли.
Бондаренко: Мне кажется, что разобщённость – всегдашняя беда Российской империи при Романовых. Разобщённость народных масс и власти, классов, социальных слоёв…
Новопашин: А может быть, в классовом обществе при наличии антагонистических социальных сил иначе и быть не может. Больно уж различны у верхов и низов классовые интересы…
Бондаренко: Русскую императорскую армию нельзя, к сожалению, называть этаким «единым организмом». Как известно, существовали весьма серьёзные противоречия между гвардией и остальной частью армии. Объяснять это можно долго, но если в двух словах, то гвардейцам жилось и служилось полегче, нежели армейцам, и продвижение по службе у них было гораздо лучше, зачастую, в ущерб офицерам всё тех же армейских полков.

Продолжение следует

Другие материалы в этой категории: « О прошлом – живо и доступно

Оставить комментарий

Поля, обозначенные звездочкой (*) обязательны для заполнения

«Красная звезда» © 1924-2017. Полное или частичное воспроизведение материалов сервера без ссылки и упоминания имени автора запрещено и является нарушением российского и международного законодательства.

Логин или Регистрация

Авторизация

Регистрация

Вы зарегистрированы!
или Отмена
Яндекс.Метрика